Война и глобальное энергетическое будущее – что изменилось и что это означает

2026 год стал свидетелем крупнейшего потрясения в мировой энергетике и международных отношениях со времён нефтяного кризиса 1973 года. Если он продлится ещё несколько месяцев, то вполне может сравняться или даже превзойти то травматичное событие, навсегда изменившее роль энергетической политики в контексте национальной безопасности.

Как и то более раннее событие, нынешний кризис затронул все источники энергии. Возобновляемая энергетика и атомная промышленность получили широкую поддержку в рамках курса 1970-х годов на «энергетическую независимость» — так же, как они активно продвигаются сегодня. Однако кризис касается не только ресурсов и того, кто ими управляет: он не в меньшей мере связан с ролью самой энергии как силы в геополитике и с лидерами, использующими её в качестве оружия жёсткой силы.

Уже появились превосходные комментарии о том, что означает Ормузский кризис для различных регионов мира с точки зрения нефти и газа. Моя цель здесь — обобщить часть этих аналитических материалов, одновременно обратив внимание на другие аспекты, которые получили меньше внимания.

Энергетический кризис, рождённый просчётом и ощущаемый во всём мире

Кризис был спровоцирован американскими и израильскими авиаударами по Ирану, продолжавшимися с 28 февраля по 5 марта. Они были нанесены, по всей видимости, в расчёте на то, что режим рухнет и будет заменён более дружественным правительством. Поскольку произошло прямо противоположное и Иран захватил ключевой узкий пункт морской энергетической торговли, на первый план выходят два принципиальных факта.

Во-первых, мир убедился в том, что США нельзя доверять действиям, поддерживающим стабильность глобальных энергетических систем. Своими непредсказуемыми угрозами и применением военной силы против богатых ресурсами государств — от Гренландии и Венесуэлы до Ирана, а также более бедных стран, таких как Куба, — администрация Трампа подтвердила, что будет действовать без реального учёта последствий для международного сообщества, как союзников, так и противников.

Говорить, что это вносит новый уровень нестабильности на рынки и в геополитику энергетики в целом, значит преуменьшать происходящее.

Во-вторых, Ормузский кризис подтверждает использование энергии в качестве кинетического оружия — экономического, политического, военного — как экспортёрами, так и импортёрами. Гораздо в большей мере, чем прежде, такое применение определяет ключевую тенденцию конфликтов XXI^-го века, задействующих ресурсы (нефть/газ, топливо, критические минералы) и технологии (в том числе в качестве целей). Россия прекратила поставки газа в Европу накануне вторжения в Украину; Китай ограничил экспорт редкоземельных металлов в США и ЕС; Украина атаковала российскую нефтяную инфраструктуру; США заблокировали поставки топлива на Кубу; Иран перекрыл судоходство в Персидском заливе.

В основе всего этого лежит реальность, которую мир снова и снова вынужден осознавать: нефть и газ остаются важнейшими компонентами современного общества, незаменимыми в краткосрочной перспективе. Вместе с углём они составляют около 80% мирового потребления энергии, как неизменно показывают данные. Когда-то это давало ОПЕК значительную власть и влияние. Однако это было сопряжено и с огромным риском: Персидский залив давно является ключевым мировым источником как активных поставок, так и резервных мощностей. Ормузский кризис перекрыл и то и другое.

Импортёры, экспортёры и новый расчёт

Это напрямую связано с тем, как реагируют эксперты, активисты, лица, принимающие решения, и компании. Повсеместно звучат призывы к тому, что данный кризис даёт насущные основания для перехода к возобновляемым источникам энергии — как в целях климата, так и национальной безопасности. Это не ново, разумеется, однако сейчас приобрело большую срочность.

В то же время звучат требования об увеличении добычи нефти и газа там, где это возможно. Прежде всего речь идёт о США. Американские нефтегазовые компании в основном сдерживались в первые месяцы, не зная, стоит ли всерьёз воспринимать обещания Трампа о скором завершении кризиса. Однако к концу апреля — началу мая объёмы бурения начали расти.

«Мы не ожидаем, что цены вернутся к уровню, который был до войны с Ираном», — заявил Харольд Хэмм из Continental Resources, крупного игрока в Пермском бассейне.

Это отчасти соответствует новому прогнозу суммарной добычи сырой нефти в США, подготовленному Управлением энергетической информации: рост с 13,6 млн баррелей в сутки в 2026 году до нового рекорда в 14,2 млн баррелей в сутки к середине 2027 года.

Энергетический кризис сводит вместе самых неожиданных союзников

Несмотря на нависшие последствия, кризис пока не взвинтил цены на нефть и газ до заоблачных высот. Причины разнообразны и весомы.

МЭА обязало своих членов совокупно выбросить на рынок 412 млн баррелей нефти, американские компании подняли экспорт до рекордного уровня, тогда как Китай в порядке самозащиты сократил импорт на 20%. Одновременно Россия получила прирост экспорта благодаря кризису и более высокую цену за свою сырую нефть. В совокупности с нефтью, прокачиваемой по саудовским и эмиратским трубопроводам в обход Персидского залива, эти меры удержали цены в диапазоне 100 $ за баррель — значительно ниже того уровня, которого они могли бы достичь.

Это неустойчивая и краткосрочная ситуация, собранная воедино (образно говоря) для предотвращения катастрофы. Один момент заслуживает отдельного упоминания: ценность стратегических нефтяных резервов получила убедительное подтверждение. В сочетании с другими государственными мерами эти резервы помогли сдержать цены и защитить крупных импортёров — Китай, Японию, Южную Корею и большинство стран ЕС — от наихудших последствий, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Напротив, страны, не располагавшие такими запасами, — в частности, в Юго-Восточной Азии и Африке, — были вынуждены ввести чрезвычайные меры в течение первого месяца. Вполне вероятно, что по окончании кризиса они создадут собственные более значительные резервы.

В то же время, поскольку иранские атаки существенно снизили мощности Катара по производству сжиженного природного газа, американские компании ускоренно наращивают экспорт. По всей видимости, он вырастет на 30% к началу 2027 года и вдвое больше — в течение следующих трёх лет или менее. Сегодня представляется неоспоримым, что Ормузский кризис сделает Америку бесспорным эпицентром мировой газовой торговли.

Действительно, выигрывают от среды высоких цен не только Россия и американская нефтяная промышленность. Каждая страна за пределами Персидского залива, располагающая национальной нефтяной компанией, получила новые доходы — Алжир и Нигерия, разумеется, но также Гайана, Казахстан, Бразилия, Канада и Норвегия, все из которых нашли основания для увеличения или поддержания экспорта.

В отличие от нефти, для природного газа не существует масштабных государственных стратегических резервов. Страны опираются на коммерческие запасы газа (например, европейские подземные хранилища), однако они предназначены для управления сезонным спросом, а не для сглаживания крупных шоков предложения. Именно поэтому страны-импортёры переходят на уголь, солнечную энергию и ускоренно вкладывают средства в атомную промышленность.

Несмотря на опасения, что ряд угледобывающих стран — Китай, Индия, Япония, Южная Корея, Бангладеш, Германия и Пакистан — спровоцируют «возврат» к этому источнику и тем самым резкий рост выбросов, общий прирост в целом оказался незначительным: менее 2% в мировой угольной электрогенерации. Насколько это может существенно расшириться с продолжением войны и Ормузского кризиса — неясно, однако и более высокие цены на уголь, вероятно, будут сдерживать этот процесс.

Как страны справляются с потрясением?

Как страны реагировали до сих пор и что они могут предпринять, если кризис не завершится в ближайшее время? Помимо простого переключения на другие виды топлива, правительства стран, в высокой степени зависящих от нефти и газа Персидского залива, ввели меры «выживания», направленные на снижение спроса. Они включают сокращение рабочей недели до четырёх дней, введение обязательного режима работы на дому для государственных служащих, ограничение использования кондиционеров, а также веерные отключения электроэнергии и нормирование для промышленных секторов, включая электрогенерацию.

Не менее 50 стран, в том числе ряд европейских и стран Юго-Восточной Азии, снизили налоги на энергоносители, ещё около 30 предоставляют прямые топливные субсидии. Поскольку крупный экспорт из Персидского залива включает также сырьё для производства удобрений, ряд правительств увеличил прямую поддержку сельскохозяйственных ресурсов для поддержания низких цен на продовольствие.

По данным Brookings, аналитического центра в Вашингтоне (округ Колумбия), не менее 104 стран ввели в действие чрезвычайные меры и политику для смягчения последствий кризиса. Субсидии (различного рода) составляют наибольшую долю таких государственных мер. Как часто указывают экономисты, подобная поддержка способна стимулировать чрезмерное потребление на крайне напряжённом рынке и привязывать правительства к постоянно растущим уровням долга.

Контраргументом к подобным проблемам во многих странах служит весомый довод — социальная стабильность. Стремительный рост цен на топливо исторически был одним из наиболее частых триггеров масштабных гражданских беспорядков. Он становился точкой возгорания для более глубокого общественного недовольства, связанного с неравенством, коррупцией и государственными репрессиями. Недавние примеры — Кения (2026), Казахстан (2022) и сам Иран (неоднократные события) — повлекли массовые аресты, гибель мирных жителей и широкое разрушение общественного порядка.

Именно это и означает нефтяной кризис в XXI^-м веке, даже в большей мере, чем прежде. По мере того как страны с низким и средним уровнем дохода всё активнее модернизировались, у них практически не было иного выбора, кроме как влиться в существующую глобальную энергетическую систему. Утверждать, что они могли бы перейти на 100% возобновляемые источники, просто нереалистично. В результате они тоже приняли на себя риски геополитических конфликтов, затрагивающих импортёров и экспортёров нефти и газа.

В период с 1979 по 1985 год развитые страны коренным образом перестроили свои энергетические экономики, уйдя от нефтяной зависимости под влиянием второго нефтяного шока (также связанного с Ираном) и осознания того, что после двух подобных кризисов всего за пять лет их повторение может оказаться не за горами. Совокупно эти изменения были колоссальными: в электрогенерации, промышленности, жилищном и коммерческом отоплении нефть уступила место углю, природному газу и атомной энергии, а общественные предпочтения сместились от крупных прожорливых американских автомобилей к малолитражкам из Японии и Европы.

Всё это указывает на то, что нечто подобное может происходить уже сейчас. Продажи электромобилей в 2026 году в годовом выражении выросли на 30% в Европе и на 75–80% в Латинской Америке и Азии. Если «кризис — это слишком ценная вещь, чтобы её тратить впустую», как однажды сказал экономист Пол Ромер, нынешний кризис может в итоге подтолкнуть революцию электромобилей к глобальной зрелости.

Однако и здесь есть встречные ветра. Если импортёры нефти ощущают потребность в энергетических переменах, для многих экспортёров картина может быть иной: их доходы резко возросли, и они могут стремиться к их дальнейшему увеличению за счёт наращивания добычи. Не стоит думать, что этот кризис, каким бы историческим он ни был, делает глобальный энергетический ландшафт и его будущее более восприимчивым к простым решениям.

Чего ожидать, если кризис продолжится?

Если пролив останется закрытым, МЭА оценивает, что к августу мировые запасы нефти достигнут критического уровня. Нефтяной рынок тогда перейдёт от фазы управления ценами к фазе физического нормирования. Спрос будет вынужден снизиться более радикальными способами, например путём нормирования топлива с приоритетом для жизненно важных услуг. Без таких государственных мер покупатели, готовые платить любую цену за приобретение сырой нефти или топлива, могут разогнать цены до невиданных уровней, например 200 $ за баррель и выше.

Эпоха «управления шоком» закончится, сменившись эпохой «выживания в условиях дефицита». Неясно, допустит ли Иран подобное развитие событий, однако исключать это нельзя. Его руководство, по всей видимости, понимает, что для открытия пролива будет предпринята коалиционная военная операция. Намёки на это уже более чем очевидны: Великобритания и Германия готовы направить тральщики к Ормузскому проливу.

Тем не менее цены на огромное количество товаров будут продолжать расти. Говоря образно, растущая стоимость углеводородов поднимает все лодки. Общество насыщено топливом и потребительскими товарами, созданными из этих источников. По мере роста цен на дизельное топливо дорожает перевозка ящика продуктов, единицы электроники или упаковки одежды. Продукты питания нуждаются в холодном хранении, в телефонах и компьютерах есть пластик, упаковка и многие текстильные изделия производятся из переработанной нефти. Список можно продолжать.

Более высокие цены на нефть распространяются по экономике волнами. Им требуется время, чтобы охватить все секторы. Прохождение через нефтепереработку, смешение и финальную подготовку топлива, транспортировку и доставку на заправочную станцию или иной пункт розничной торговли может занять около месяца. Стадии создания сырья для нефтехимии и затем готовой продукции, их транспортировки на склад и далее в торговый зал могут потребовать 3–5 месяцев в зависимости от расстояний. Всё это означает, что более высокие цены на топливо и продукцию становятся частью операционной структуры экономики. Будучи «вмонтированы» в неё, они не снижаются быстро, даже если нефтяные цены падают.

В сфере нестабильности — будущее с меньшим числом ориентиров

Будет ли заключено какое-либо соглашение или нет, возврата к довоенным реалиям и представлениям нет. Если кратко: глобальная геополитика энергетики стала менее безопасной и более непредсказуемой. То же самое, в сущности, можно сказать о морских перевозках и торговле в целом. Если это началось в иных обстоятельствах — например, с нападений хуситов на суда в Красном море, — то теперь это подтверждается иранской и американской блокадами у Ормуза.

С 1995 года считалось, что оба пролива будут оставаться открытыми благодаря угрозе вмешательства со стороны самых мощных вооружённых сил в мире. Однако новые формы ведения войны с применением децентрализованных ракет и беспилотников сделали это иллюзией. Покров был сорван с убеждения в том, что морские узкие места можно обезопасить и сохранить в них международный доступ посредством присутствия поблизости обычных вооружённых сил.

В значительной мере это отражает изменившуюся роль самих США, чьи вооружённые силы (совместно с израильскими) были использованы для дестабилизации мировых поставок нефти и газа. Израиль и Иран вместе вернули Ближний Восток в эпицентр глобальной нестабильности. Тем временем давняя тревога Китая относительно уязвимости собственных узких мест — так называемая «Малаккская дилемма», охватывающая не только одноимённый пролив, но и Южно-Китайское море, — теперь, по всей видимости, представляется Пекину ещё более насущной и обоснованной.

То, что будет дальше — для энергетических рынков, для мировой торговли, для международного порядка, — будет определяться тем, как долго продлится кризис, и решениями, которые пока не приняты.